Я сделал видео-версию этой статьи и расширил некоторые темы здесь.
Я утилитарист до мозга костей, так что для вас может стать сюрпризом, что я уже около месяца называю себя аболиционистом. Но я перестал это делать, и мне кажется, что процесс моих размышлений может оказаться весьма полезным. Независимо от вашей нынешней позиции насчёт зоозащитного активизма, я прошу вас прочитать это.
Если вы не знакомы с аболиционистским (правозащитным) подходом к животным и с его противоположностью — велферизмом, я кратко сформулирую их здесь. Велферизм фокусируется на том, чтобы минимизировать переживаемые животными страдания. Некоторые сторонники этого подхода выступают за стратегии вроде реформ условий содержания животных на промышленных фермах, — например, за изменение способа забоя животных. Также они могут выступать за то, чтобы люди сокращали потребление мяса. По сути, это утилитарная точка зрения, или близкая к ней.
Аболиционизм отвергает этот подход и ставит целью отмену статуса собственности животных. Так, аболиционист сказал бы, что всё меньшее, чем пропаганда полного веганства (например, говорить, что вегетарианство — это тоже «окей» или «хорошо») — неправильно, и всё меньшее, чем пропаганда полной отмены использования животных (например, поддержка велферистских реформ) — тоже неправильно. Аболиционистское движение возглавляет Гэри Л. Франсион, профессор по юриспруденции и философии из Ратгерского университета.
История
Я мало слышал об аболиционистской точке зрения и отвергал её по утилитарным соображениям. Я уже был веганом и по целому ряду причин выступал против экспериментов на животных. Но всё еще рассуждал так: в гипотетических случаях, когда экспериментирование на одном животном позволяет спасти 10 других животных, было бы совершенно неразумно отказываться от этого. Такая точка зрения вызывала много критики в мейнстримных веганских сообществах, таких как группы в сети Facebook*. Особенно запомнился вот такой эмоциональный комментарий (который я перефразирую):
Ты закапал бы яд в глаза щеночку?
На что я ответил:
Чтобы спасти десять других щенков? Да. Если вы этого не сделаете, то фактически убьете 10 щенков ради спасения одного, чтобы не чувствовать дискомфорт. В этом нет никакого смысла.
Мы ни к чему не пришли, но я был доволен тем, что убедительно выиграл этот спор, основываясь на логике. Однако меня заставило задуматься вот это видеоинтервью с Франсионом, где он утверждал, что реформы благополучия животных на самом деле просто неэффективны. Он напомнил, такая реформа уже проводилась при Джереми Бентаме (1748-1832). Тогда дела у эксплуатируемых животных действительно пошли немного лучше, но потом люди успокоили себя на этот счёт и ситуация снова ухудшилась. Это показалось мне достаточно разумным. И поэтому, хотя я никогда и не отказывался от утилитаристкой точки зрения, я был открыт к возможности того, что даже на утилитарных основаниях аболиционистский подход мог просто оказаться лучше в долгосрочной перспективе.
Возможно, лучший способ быть утилитаристом — это притвориться, что ты им не являешься.
И вот я стал называть себя аболиционистом и вести себя соответствующим образом. Я стал выступать против владения домашними животными, против кампаний за улучшение условий содержания животных и против любой агитации, которая требовала бы чего-то меньшего, чем переход на веганство. Я стал больше спорить со своей не-веганской семьей и обнаружил, что мне всё труднее функционировать в обществе мясоедов. Но я не новичок в борьбе с невзгодами ради достижения своих целей. Поэтому я продолжил.
Поворот
Я начал сомневаться в точке зрения Франсиона после того, как услышал его заявление в одном из выступлений: он сказал, что не стал бы проводить эксперимент ни на одном животном, даже если бы это позволило найти лекарство от рака. Это напомнило мне тот спор в сети Facebook*. Для меня такая арифметика просто не складывалась.
Я прочел книгу «Дождь без грома» (1996) Франсиона, или по крайней мере половину, прежде чем сдаться. У него были веские доводы в пользу того, что реформы благополучия животных просто не были столь эффективны, как люди думали, и, возможно, эти реформы сделали всё только хуже. Он критиковал Питера Сингера и его утилитаристский подход к животным (тот считает, что использование животных может быть приемлемым, если их интересы учитываются наравне с человеческими), и хвалил деонтологический подход Тома Ригана, который наделял всех животных правами, но при этом вообще не пытался объяснить, почему деонтология лучше утилитаризма. Чем дальше я читал, тем менее убедительным это для меня было.
Переломный момент
Последней каплей для меня стало знакомство с работами Брайана Томасика о страданиях диких животных. Он утверждал, что правозащитный подход к животным может на самом деле увеличить количество страданий животных в долгосрочной перспективе, если мы учтём диких животных. Приведу цитату из Википедии (этого текста там уже нет — прим. пер.):
Аргумент состоит в том, что идея прав животных побуждает людей считать, что все животные обладают фундаментальными правами и не должны подвергаться эксплуатации или вмешательству, независимо от последствий для их благополучия. Это может приводить к тому, что люди будут против вмешательств в природу и жизнь диких животных. Однако масштабы страданий диких животных потенциально огромны, и вмешательство в дикую природу может оказаться хорошим способом уменьшить эти страдания.
Мне кажется, что причина, по которой большая часть дискуссий об аболиционизме ни к чему не приводит, заключается в том, что у людей разные ценности. Так что неудивительно, что и выводы они делают разные. Если вы в первую очередь цените благополучие животных и отрицательно оцениваете их страдания, то вы, вероятно, будете стремиться делать то, что максимизирует их благополучие и минимизирует страдание в долгосрочной перспективе. Это может приводить вас как к стратегиям, которые схожи с аболиционистскими, так и к иным стратегиям. Если же вы попытаетесь оптимизировать соблюдение индивидуальных прав животных, а не их благополучие, то у вас, возможно, будет иной подход.
Я всё меньше убежден в том, что мне следует оптимизировать права животных за пределы того, сколько это требуется для их благополучия. Если бы мне пришлось выбирать (при прочих равных, включая все побочные эффекты, — чего, конечно, в реальности не бывает) между животным, которое счастливо, и животным, которое несчастно, но немного меньше подвергается эксплуатации, то я не думаю, что смог бы оправдать второй вариант. Кажется почти насильственным и эксплуататорским само по себе решение обрекать животное на страдания лишь ради того, чтобы оно могло быть немного менее эксплуатируемым. Наверняка то, что животные по сути ценят сами, — это их благополучие, а не отсутствие эксплуатации. Люди ценят свободу от эксплуатации, потому что она ощущается плохой. Нечеловеческие животные чувствуют себя плохо в условиях промышленных ферм только потому, что условия для животных там объективно дерьмовые. Они подвергаются жестокому обращению и содержатся в ужасных условиях. Я не убежден, что «гуманный» забой вообще возможен, так что по прежнему не буду выступать за него. Но я не буду делать вид, будто есть что-то ещё, что животные ценят, и что мы зовём «правами».
Заключительное слово
Как вишенка на торте: я выразил свои опасения Франсиону на его странице в Facebook*, а он удалил мой комментарий и заблокировал страницу от лайков. Хорошо сказано, Франсион.
*. Facebook принадлежит Meta Platforms, которая в РФ признана “экстремистской” и запрещена — прим. пер.